— Да с чего ты взял, что ты Флинт?
— Ну, вот же, во вводной написано…
— Нашел чему верить.Из послеигрового разговора мастера с игроком
Эта статья — попытка ответить на вопрос, зачем тратить время и силы на оформление каждой вводной как художественного текста, да еще и поданного от первого лица. Я не рискую провозглашать этот способ донесения личной информации до игрока единственно верным, более того, наверняка найдутся игры, стилистика которых требует, например, как можно более безэмоционального информирования и, соответственно, вводных иного типа. Я могу только попытаться объяснить, что привлекает в этом методе лично меня.
Не берусь сосчитать, сколько раз за последние десять лет делались попытки дать определение, что же такое, в конце концов, ролевая игра. Но, наверное, многие согласятся, что хорошая ролевая игра — своего рода художественное произведение, и ее воздействие на игрока определяется в том числе степенью производимого эстетического эффекта.
Читая книгу, глядя на экран или сцену, мы входим в художественный мир его создателей, который на уровне формы можно условно назвать текстом (для меня текст — это прежде всего целостное объединение знаков, в своей совокупности выражающее определенный комплекс идей). Сила воздействия текста на читателя (зрителя) зависит от качества создаваемого им образа, а образ, по замечанию одной дамы-лингвиста (Н. Д. Арутюновой), воздействует тем сильнее, чем менее осмыслен и более целостен. Целостность образа художественного мира обеспечивается единством составляющих его деталей, каждая из которых в отдельности не осмысляется или почти не осмысляется. Среди них нет существенных и несущественных: любая мелочь может работать как на создание образа, так и на его разрушение. Разнобой между деталями, их несогласованность, нестыковка «гасят» образ, разрушают и без того хрупкий художественный мир.
Все вышесказанное применимо и к игре. Впечатление «хорошей игры» зависит и от того, насколько игрок осознает реальность ее нереального мира. Мир, который сложится на игре будет производным от образа мира, который задается «для всех» в общей вводной и «для каждого» в индивидуальных, образов персонажей, которые будут производным от личности игрока и того, что он намеревается сыграть (как в актерском, так и в деятельностном плане), от коварного «образа правил», которые в идеале не должны быть заметны, но должны бессбойно работать, от желания верить в этот мир, наконец... Каждая деталь игры вызывает определенное ощущение, которое, возможно, когда-то осмыслится (в идеале — на разборе полетов, когда игра отыгралась). Если целостного восприятия добиться удалось, возникло чувство, что в тексте было что-то большее, чем сам текст — повезло: оно получилось.
Заметим, что если при соприкосновении с художественными произведениями иного рода (книга, театр, кинематограф) читатель или зритель получает это воздействие в готовой (фиксированной) форме, в которую «мастерская группа» (автор, режиссер, актеры, оформители — нужное подчеркнуть) уже вложили в произведение все, что могли, то хорошая игра зависит от огромного количества случайных совпадений, она гораздо более уязвима. К тому же к книге или фильму можно вернуться, игра же — та река, в которую нельзя войти дважды. Выбить из мира игры легко, но легко ли войти в него снова?
Художественный текст — одно из средств, помогающее это сделать. Личная вводная — это тот самый загруз, который постоянно при игроке и к которому можно обратиться в любую минуту. Информация, поданная в форме потока сознания, — это твоя жизнь, твои воспоминания; не существующие нигде, кроме мира этой игры, реалии становятся здесь сами собой разумеющимися, естественными и знакомыми. Они — часть этого мира, и текст вводной — память, которая может быть рождена только им.
Как ни странно, но художественная вводная в чем-то упрощает жизнь мастерам. Я сейчас даже не о том, что загруз игроков отступает в план сильно предварительной доигровой подготовки, освобождая мастерам «полигонное время» за час до игры. Речь о другом. При создании сюжета мастера достаточно часто сталкиваются с такой трудностью, как прописывание большого числа не слишком существенных вроде бы деталей, без которых, однако, полная картина складываться не желает.
Например, приключения несчастного шпиона на пути к месту явки, которые непосредственно к делу не относятся, а знать, как он сюда попал — если амнезия не предусмотрена — вроде должен. Или впечатления ведьмы, прошедшей лабиринт безымянных. У персонажа должно остаться впечатление ужаса перед происшедшим, но пытаться дать описание, значит неизбежно это впечатление разрушить. Во вводной-списке это все просто опускается, так что головной боли у мастеров, в принципе, нет, но нет и нужного впечатления.
Художественный текст позволяет произвести это опущение таким образом, что включается и работает на реальность якобы произошедшего воображение самого игрока (для нагнетания страха этим приемом часто и достаточно успешно пользовался Лафкрафт).
Небольшое лирическое отступление.
Если среди читателей этой статьи найдется пара-другая филологов, они наверняка вспомнят жутковатое описание оперы Л. Толстым. Колдовство спектакля разрушается, стоит только назвать декорацию замка «раскрашенным картоном». На игре же таких «раскрашенных картонов» — бездна. Мы и так обязываем себя верить, что вон то шаткое строение — белые башни Хавнора, товарищ в бумажной короне и плаще из подкладки (целостность коего уже нарушена ввиду цепляния за куст) — король Франции, а палатки посредника вообще не существует, и мы ее в упор не видим (как и самого посредника, пока мантру утвердить не надо).
И если число этих «картонов» можно хоть в чем-то уменьшить — его надо уменьшать. Библиотека больше похожа на библиотеку, когда она состоит более, чем из двух книг, и содержит тексты разные по стилю и назначению, когда в ней можно покопаться, и это интересно само по себе, а не только в смысле поиска еще одного куска нужного заклинания.
Игровой документ более реален, когда он — документ, написанный в определенном стиле, скрепленный нужными печатями, чем когда его содержание передано одной фразой в списке. Виртуальная память больше похожа на настоящую, когда она не разложена по полочкам и не разбита по пунктам, когда в ней смешаны море перед грозой и воспоминания о случайно услышанном разговоре, сказка, услышанная в детстве и то, чем живешь сейчас…
Это о том, что касается художественного воздействия. Теперь о некоторых преимуществах подачи информации в художественной форме.
Тот, кто прочел хотя бы один рассказ Конан-Дойла (думаю, таких подавляющее большинство), возможно обратил внимание, что информация у автора подается, как правило, два раза: первый раз глазами рассказчика, доктора Уотсона, второй — глазами сыщика, мистера Холмса. Чем отличаются эти два описания? В описательном ряду Уотсона чаще всего отсутствует деление деталей на главные и второстепенные, его описание отражает восприятие «обычного человека». Описание от лица Холмса — это отсечение второстепенных деталей, выявление главных и построение на их основе дальнейших предположений и выводов, то есть результат произведенной работы по анализу данных. В списочных вводных этот анализ фактически уже произведен за игрока. Вводная, поданная как художественный текст, не только не дает градации по важности/неважности данных, но и позволяет замаскировать их добавочными деталями, что увеличивает сложность анализа.
Еще один момент, которого списочные вводные лишены: возможность задать ярко выраженное эмоциональное отношение к объекту, причем задать не грубо «в лоб», а косвенно, не прибегая к оценочной лексике.
Обращали внимание, может быть, на эффект некоторого читательского опережения в выработке отношения к персонажу: он еще ничего не сделал, а мы уже знаем, что он плохой. На самом деле это не только мы такие проницательные: автор осознанно или нет передает нам свое отношение к персонажу путем создания характерного именно для него словесного ряда (еще более этот эффект известен в театре и в кино, где к выработке отношения к персонажу работают зрение и слух — реакция на интонацию, манеру речи).
В свою очередь, это эмоциональное отношение к включенному во вводную объекту влечет за собой определенную трактовку его действий. «Правильный» — логический подход, на котором бы надо строить свое отношение к кому-либо, подразумевает следующий путь анализа: объект совершает некоторые действия, мы их оцениваем и на основании этой оценки строим свое отношение к объекту. Скажем честно, в реальности мы оцениваем людей несколько на других основаниях (чем успешно пользуются, кстати, политические деятели всех мастей).
Часто симпатия или антипатия, эмоциональное, а не логическое отношение к человеку определяет и оценки, которые мы строим не столько на основании его действий, сколько на основании предполагаемых нами мотиваций, которыми эти действия якобы вызваны, и якобы формируемое в результате этого псевдооценивания отношение, которое на деле является лишь подтверждением права на то или иное отношение, сложившееся ранее.
Навязанный мастером словесный ряд — это то самое сложившееся априори отношение, и одной из задач игрока в этом случае становится умение перейти от эмоциональных критериев оценки к логическим.
В связи с этим можно добавить, что еще одно преимущество вводной, построенной по принципу потока сознания, — обеспечение защиты «образа себя». Она позволяет задать положительную мотивировку поступков персонажа, так как допускает «логический эллипсис» — опущение «трудно смягчаемых» сторон действия как несущественных.
Оправдание по типу: «мне было плохо, поэтому я прирезал прохожего» с точки зрения логики не проходит, а с точки зрения психологии вполне. Все зависит от того, как сформулировать: насколько было плохо, насколько произошедшее относится к разряду «несчастных случаев», «роковых ошибок», «праведной мести» et cetera, et cetera…
Что замечательно: все эти дополнительные задачи не только не воспринимаются как мастерское накручивание — они вообще незаметны игроку, хотя решать их приходится. Человеку свойственно ошибаться… ну и его мнение о чем-то на момент начала игры могло быть ошибочным, а знания — неполными.
«Ну, ладно, — скажут мне. — Это все хорошо… А что делать, если правила толком не готовы, игра вот-вот, да и писать никто, в общем-то, не умеет?» Да я даже не знаю… Ну… задавайте списком…
Пример вводной для «Массаракша»
Рядовой Хэл Ди
Имя: Джереми
Фамилия: Хоккинс
Дата рождения: 2144
Место рождения: Земля, Лондон
Место работы: КОМКОН
Профессия: прогрессор
Специализация: история, социология.
Когда Бог хочет наказать женщину — он прежде всего решает ее разума. Любимая поговорка моей любимой тетушки Марты. Она была не права: с мужчинами он проделывает то же самое. И тогда не спасает ни отточенная годами тренировок реакция, ни запоздалые попытки выстроить логические цепочки.
Итак, по порядку. Высадка прошла успешно. Но только высадка. Когда после некоторого количества обычных приключений и недоразумений я явился к своему связному, Ри Арку (Роберту Керману), то застал великолепную картину, как будто сошедшую с полотна одного почитаемого мною художника древности. Ри Арк, личный пилот бригадира Верта, собрат по разуму, обеспечивающий мне прикрытие, сидел за столом в классической позе курильщика опиума и с большим трудом мог связать полтора слова.
Наверное, я просто устал с дороги. Иначе мне в голову пришли бы более конструктивные мысли, чем: «А что-то тут не так, братцы…» Не исключено, что для Ри Арка было все вполне так, во всяком случае после небольшой операции по приведению его в чувство он ощущал себя явно хуже, чем до того.
—А-а-дмиралтейство, т-тебе адми-ралтейство? Х-ха! Смотрите на него! Ему адмиралтейство! — И громким шепотом. — Нет его, парень. Ты понял? Нет.
Предыстория к истории
Я шел по коридору родной организации, злой, как черт. Три медкомиссии, две комиссии, восемь отчетов и бог знает сколько тестирований. За четыре дня. «Вам, батенька, нужен хороший, полноценный отдых. Да, да. Обязательно. Черт-те знает что! Это третий с начала года. Что? Да, безусловно. С нашими данными мы уже можем — должны поставить вопрос на комиссии…» Вторая дверь закрылась, так что дальше я не слышал.
Глеб Сергеевич Шторм. Милейший главнокомандующий всеми врачами КОМКОНа. Съевший собаку на стрессах, неврозах, психопатиях и прочем, и прочем, и прочем… Я в свое время недоумевал: почему Главврач всея КОМКОНа психиатр, а не ксенобиолог, например? Теперь, кажется, знаю.
Турбаза «Верхние голубки» в средней полосе бывшей России. Санаторий активного отдыха «Самба» в Андах… Что еще? Отдых так отдых, отпуск так отпуск. Посещение исторических мест родной планетки. Мне уже стало казаться. что начальство про меня забыло, как сам я постепенно стал забывать, что творилось в последние дни моего пребывания на Лимме.
Не забыло. [дата], около двух недель назад, я был вызван в Управление пред светлые очи моего непосредственного руководителя Франсуа Роллана.
Голос Роллана никогда особой звучностью не отличался, а сейчас он просто хрипел. Мой начальник был откровенно простужен и сер лицом. Похоже, на него свалилось что-то достаточно неприятное. Впрочем, в последнее время неприятности сваливались настолько часто, что можно и не быть пророком: предсказывай их каждый день — и не ошибешься.
— Ты направляешься на Саракш. Конкретнее — в Островную Империю. Материалы для подготовки в библиотеке, дополнительный код доступа 66-02-789.
Он помолчал.
— Главная задача: разобраться, что там с этим Адмиралтейством. У нас там никого. До сих пор.
Я вздрогнул.
— А Главадский?
— Исчез. Пропал без вести. Как и Ветер. На Роберта он не выходил, после последнего случая мы решили подстраховаться. Роберт единственный, кто там держится, но он непосредственной разведкой и не занимается: так, внешнее наблюдение, связь… Ты с ним встретишься.
Лично Роберта Кермана я не знал. Не довелось пересечься. Интересно, как это ему удается держаться там, где другие проваливаются. Талантливый парень… да нет, Роллан же сказал, что Главадский с ним не связывался… Или не должен был связываться…
— Вся Страна Отцов знает, что Адмиралтейство Островной Империи существует и вполне хорошо функционирует. Еще как хорошо… — Роллан поморщился. — А островитяне про свое Адмиралтейство не знают ничевошеньки, как нет его. Какой-то сумбур вместо музыки.
Одной из специализаций Роллана была культурология. Это чувствовалось.
— Теперь так. Отчеты — каждый день. Шлешь через Роберта, если не можешь связаться с Робертом: хранишь у себя до удобного момента. Передатчик — только для экстренной связи: это не Пандора и не Лимм, источник проследят в два счета. Уже проверено, к сожалению.
***
Ри наконец отсмеялся. И стал мрачен, как сыч, что гораздо больше подходило к его опухшей физиономии.
Чтобы устроить меня на работу Ри понадобилось два дня. И это со всеми промежуточными этапами, через вторые, третьи, десятые руки. Я начал думать, что, возможно, ошибся в нем и он вполне дееспособен… до следующей попойки.
Мое имя и должность в переводе с имперского на язык соцсектора Земли двухвековой давности звались «Ви Райан, Завхоз дока № 14». Негусто, но все-таки к морю поближе. Ниточку к Адмиралтейству еще искать и искать; многие уже искали.
Я любовался, как при закатном свете грузовые баржи входят в устье Алагвады, выдавал инструменты под расписку, приобретал репутацию «хорошего парня» у матросов и грузчиков и искал, искал того, кто хоть что-то знает о других кораблях — военных.
И кое-что нашел.
***
Этот парень на матроса похож не был. На грузчика тоже. Непонятно, каким ветром его сюда занесло: такие хлыщи крутятся больше по центральным забегаловкам, где фасону больше. В маленькой окраинной кафешке такому ловить вроде нечего. Его лицо явно не попадало раньше в поле моего зрения: память у меня была хорошая, всех, кто обычно толчется в порту, я знал уже если не по имени, так в лицо. Последний месяц мне вообще стало казаться, что вокруг меня одни знакомые, что — с того момента как я вышел на Рахи — было не слишком удобно.
Хлыщ расплатился и вышел. Я посмотрел на часы: Рахи явно запаздывал.
Рахи был моей первой удачей за много дней. Он служил в одной из двух военных частей, несших охрану порта. Я уже задумывался, зачем их тут две?
Торопиться не стоит. Я уже знал, что без надежной рекомендации в ту часть, где служит Рахи, не попадешь. Значит нужно получить эту рекомендацию.
История к предыстории
Планета Лимм. Планета серого дождя. Эпоха зарождения монополий, намекающая на будущие войны и грядущие революции. Здесь мало что можно сделать: они уже на подходе к гуманитарному обществу, еще немножко крови и пота, совсем чуть-чуть, и… Их крови и пота.
Правящие фамилии еще правят. И Бог весть сколько еще будут править. Харадия. Скучное государство на скучной планете. Где только историку и интересно. Да и то не всякому. Тихо. Гораздо тише, чем было в сходные времена на Земле.
Мы наблюдаем. И немножко учим. Подбрасываем средства ученым, особенно биологам: «лиммская чума» способна выкосить полстраны гораздо вернее, чем та земная болезнь, по которой ее назвали.
А потом диверсия в трех курируемых нами биолабораториях одновременно. Исчезновение лабораторных образцов. Гибель персонала. Не всего — только тех, кто с Земли.
Они знали, кто мы?
Нападение Харадии на соседнее государство Винвай. Первое использование биооружия на Лимме. Оружия, созданного с применением наших знаний, наших технологий. Тех, которыми мы делились, и тех, которыми не делились.
И Лимм превратился в Ад.
***
Их было трое. Мне показалось, что трое. И ждали, как выяснилось, меня. Просить закурить они не стали и взялись за дело сразу. Лучше, чем обычные портовые грабители.
Все произошло быстро. Меня оттащили к дальнему концу набережной, где уже начиналась складская зона. Горы ящиков, штабеля бревен, пустые бочки. Местечко что надо. Один из них быстро осматривал содержимое моих карманов. Там было немного: кошелек с мелочью, мятая пачка сигарет, передатчик…
Так. Передатчик у них остаться не должен. Хотя по его виду они вряд ли догадаются, что это такое. Эти не догадаются. А другие?
Сознания я не терял. На свой хлороформ они понадеялись зря — я и не думал его вдыхать. Руки связаны, ноги свободны… так…
Он вряд ли понял, что случилось. Через секунду передатчик был в Алагваде, и я тоже. Плавать со связанными руками неудобно, но я и не собирался заниматься этим долго. Я хорошо помнил, где ниже по течению имеются очень удобные мостки. Ну, не очень, и не удобные, но выбраться на берег мне удалось.
И уже дома, мысленно прокручивая всю картину нападения, я вдруг понял: они не собирались меня убивать. Взять живым — да. Взять и доставить… куда?
И тогда я понял. Я понял, для чего существует это мифическое Адмиралтейство. Я понял, почему вижу вокруг столько странно знакомых лиц. Я понял все.
Кольцо сжималось все туже. Адмиралтейство — ловушка для идиотов: хонтийских, Страны Отцов, земных, небесных. Адмиралтейства нет. Есть только Особая Служба, перед которой дрожит сам император, служба, с которой еще не время входить в контакт, служба, умеющая добиваться ответов на вопросы. Но на сей раз у них на крючке был не глупый хонтийский карась, рвущийся сказать речь перед имперскими щуками.
Кажется, Ри не слишком обрадовался, увидев меня на своем пороге. К счастью, на этот раз он не был пьян и сразу понял, в чем дело. Через час, когда я выходил от него, у меня лежали в кармане новые документы и рекомендация самого Верта, подтверждающая, что я вполне годен служить в отправляемой к черту на кулички десантной бригаде «Болотные птицы».
Отчеты обо всем, что мне удалось (точнее, не удалось) узнать я оставил у Ри. Даже если… черта с два они без дешифратора что-нибудь сделают. А ближайший дешифратор, настроенный на меня — у Роллана.
Предыстория к предыстории
Голос Новака, эксперта по социопсихологическим факторам опережающего внедрения технологий.
— Поймите, Хоккинс, то, что вы предлагаете — не метод. Это не гуманно, бесчеловечно. Это не осуществимо, наконец. Прогресс не повернешь вспять. Ваша теория о том, что наши подопечные опасны для земной цивилизации в целом — абсурд. Да, на Лимме вследствие сделанных ошибок была допущена аномалия. И ошибки эти сейчас анализируются. Только наблюдение для всех эпох, ушедших в своем развитии дальше средневековья — возможно. Но замедление чужого прогресса… Это дикость, это… это…
Я молчал. Перед моими глазами стояло лицо Анечки Виньон. Как она радовалась за своего подопечного, способнейшего биолога Ламека, показывавшего такие блестящие успехи.
Анечка погибла одной из первых.
***
Итак, мы — наши бравые десантники и ваш покорный слуга — находимся на полуострове Вернен. С приказами ознакомлены, двигать отсюда некуда. Деревня, от которой осталось дома три, помещение лаборатории и машина, которая сразу мне не понравилась. Даже для набитого самой причудливой техникой Саракша она представляла собой нонсенс.
Когда я увидел это чудо техники у меня стало как-то нехорошо с желудком. Не было в ней ничего саракшского. И земного. И вообще гуманоидного. Если наши прошляпили такую диковину — плохо. С машинами для существ негуманоидного типа шуточек не шутят.
Я бы дорого дал, чтобы мой передатчик был у меня, а не на дне Алагвады. Одного сообщения мне бы хватило… Но чего нет, того нет. По рации нашего бедолаги радиста много не напередаешь.
Пронзительно взвыла сирена.
